-Баба Дуся, ты, наверное, сейчас думаешь: «Давно ли была молодая?» Помнишь, наверное, как в школу ходила?
-Я в школу не ходила.
-Совсем не ходила?
— Немножко ходила.
-А сколько классов ты закончила?
-Один. Первой класс и то, когда эвакуации были.
-Читать и писать ведь умеешь?
-Не, нет я совсем не умею. Я неграмотная, Лида.
-Ну а как ты расписываешься?
— Расписываться я умею. Свой фамилий расписываться умею. А так писать, либо читать, не. Читать там изредка маленько кое чово комлучусь, а так — не. Так, я безграмотная человек. Потому, что война началась.
— А братья умели читать?
-Братья? Мои? Брат Михаил Вафтоев кончил школу. А Иван был безграмотный, как и я. Ранше же у нас деревне не было школы. В Видлице была школа, но мы были маленькие, нас туда не взяли потому, что не было учителя. А в деревне ходили по домам, два часа учили. А что эти два часа? А потом война началась. Эвакуаций нас отправляли Кировской области, Опаринской району, Шабурской сельском совету, дереуня Слудка, как сейчас помню. На место приехали. Сказали, что школа будет большой дому. Обещали обед га и полдник. Ильина Аня да я в школу пошли. Так и было. Дали обед, полдник дали. Чай да булочки. Так и учились мы. Потом перестали кормить. Нечем было, верняка. Мы с Анёй пошли камни собирать на поле. Каменистые были поля очень.  Там нам дали, если неделю работаешь, семь килограмм муки, молоко, масло. Мёд на неделю. А если ты хочешь ещё побольше работать, добавляли. Собирали камни в фартуки длинные из материал лёна . Грубой. Пока таскаешь, га лямка шею трёт так, что на шее у нас даже кожу стирался до мяса. А куда деваться? Кушать вед хочется. И так мы работали там. Лето пришла. Стали на этих полях хлеб ростить. Поля длинные, длинные. Той конце как птичка, лесу только видать. Потом жали хлеб вручную. У меня даже руке памяти-шраму остался, серпу острой был. Работали: Ильинан Аня мама, Аня, я, да моя мама. Четверо. Дают поле длинное. Говорят: «Если это сегодня можете жать, даём вам полторы нормы еды». Мы до того стараемся! Аня старше, Ане то ничово, а я маленькая дай худенькой. Устаю вед быстрее. А отставать не хочу. Слёзы спрячу да работаю. Надо сё сегодня сделать, не оставить на завтра. Вед нам полторы нормы дают кушать!
Так мы и жили эвакуации три с половиной года. Там и по-русскому говорить учились, ранше вед только своём карельском говорили. Не школа учила, жись сёму учила! Сёво было – и слёзы, и радости. А самой большой радости было – вести, что война кончилась.
-Домой, в Карелию хотелось?
-Очен! Мама как узнавала, что нашу дереуню ослободили, сразу сказала: «Лапсэт*, собираемся домой, хватит на другом земле жить, у нас своя есь!».

Лапсэт* — дети

По воспоминаниям Евдокии Васильевны Лобской

— Баба Дуся, ты помнишь тот день, когда война закончилась? Как ты узнала?
 — Виестит, что война кончилась, получали там —  эвакуаций. Стряпчиева тётя Иня тули* и говорит моей маме: «Ивановна, я с радости пришла. Война кончилась! Наша земля слободная, можно домой ехать».
Только не надо было нам тот год домой ехать. Надо было на месте ещё быть. Пускай бы сё наладилось га и успокоилось. Нет, наша мама как принцип стала: «Я домой поеду!» Очен она домой хотела Карелии. А мы што? Тоже домой хотим, сильно скучали. Тётя Иня через неделю свои шмотки собирала, га и наша мама тоже. А уже нам дали хлеба, зерно давали. Мы с тётей Инёй зерно колхозах получили и сдали обратно, чтобы, когда придём домой, да с Олонца нам вернут зерно. Тётя Иня грамотной была, сё правильно делала. Мама говорит: «Ничово мне не надо, домой поеду!».
— Сразу поехали?
— Не, маленько погодя.
— Как добирались?
— Сяко. Тяжёлой была дорога, правду скажу. Только вай радости было, что дома, Карелии скоро будем!
Приехали ноябре. На речке уже лёд стояло по краям. Нашей деревне во время войны были заключёные. Пришли мы домой, ни окон, ни дверей. Печка штыками тыкано —  дырка за дырку. А-вой-вой, чово им печка мешала, скажите на милости?! Половина крыши дома нету.  Холодно было. Нигде глину не достанем. Потом мы ремонтировали дом: Миша, я да мама. Мама говорит: «Лапсэт, сейчас возьмём со стороны сарая обшивку и крышу кроем». Я на верху, Миша наверху, мама подавала доски. Закрыли крышу. А где достать глину не знаем. Старой дому нашли. Печку пробовали разбирать. А глина уже мёрзнет, нельзя делать печку. Только окна починили, зяли стёклы старом домах, где уже не жили.  Хорошо Ларионова тётя Окулина ранше вернулась. У них комната было большая. И вот четыре семьи жили там год. Пока мы не могли делать своё дом.
Так жили целую зиму до весны. Спать надо, а белья нет. Чово делать? Стряпчиева тётя Иня говорит:» Ну, я сейчас пойду Олонец, Райсобесу. Пусть нам дают бельё спать». Вот вед грамотной человеку тётя Иня была, гу прокурору! И правда, она тогда привезла мешка пять белья. Даже машину дали! Говорит: «Вот приданой привезла!». Раздала эти мешки – там и себе одеть и постельной.
А кушать вед тоже  надо. Тётя Иня говорит: Пойдём Олонец. Я говорю: «Я не пойду, пусть идёт Михаил». Они пошли Михаилом. Зерно, которой сдали эвакуаций, здесь в Олонце заготзерна получили. Бумагат вед привезли га и показали. Спрашивали: «Возьмёте может немного муки? Чтоб не молоть вам,  на  мельницы не нести». Тётя Ира говорит: «Можно, возьмём, возьмём». Там муки дали маленько и зерно дали. И приехали они домой с радости – у нас есть еда! Вот жили, всё равно жили дай поживали. Думали того, чтоб прожить этот день. Слава Боженьку – живые остались!

Тули* — пришла

По воспоминаниям Евдокии Васильевны Лобской