Белое мореЭлектронная библиотека

Беломорье – Александр Михайлович Линевский (7)

Глава десятая
1

Нередко случается, что у человека вдруг нарушается порядок налаженной жизни и он теряет многое из того, чего с большим трудом удалось добиться. Вот такая тяжелая пора испытаний наступила для Двинского после возвращения его из Кандалакши.

До Сумского Посада Двинской добрался вечером… Утром он проснулся очень поздно. Встав, порадовался, что так хорошо выспался, что сейчас будет крепкий чай с горячими шаньгами. Предстояло любимое занятие — чтение накопившихся за полмесяца газет в тишине музея. Но не успел Двинской сделать и двух глотков сладкого, словно кофе, темного чая, как в комнату вошел урядник. Он не вытянулся, как обычно, во фронт у порога, а, широко расставив ноги и размахивая руками, развязным тоном объявил:

— Мировой судья велит вас немедля доставить к нему.

Двинской сразу понял, что перемена в обращении урядника означает надвинувшуюся грозу.

— Доставлять меня не надо. Это пьяных городовые доставляют в участок. Отправляйся и доложи, что допью чай и приду.

Но урядник не ушел, а еще более наглым тоном начал пояснять, что ежели сам мировой…

— Н-ну! — гаркнул Двинской, приподнимаясь со стула.

Это помогло — холоп втянул голову в плечи и исчез.

Двинскому уже не хотелось больше пить чай. Просидев в раздумье минут пять, он отправился в канцелярию мирового судьи. Тот, поблескивая пенсне, читал газету, облокотясь о стол, покрытый зеленым сукном.

— Вы заставляете себя ждать, — сказал он, иронически кривя тонкие губы. — Урядник давно вернулся…

— Бегать собачонкой в мою обязанность не входит.

— Но… в обязанность вашу входит сидеть безвыездно в Посаде, а вы пол месяца пропадали! — ехидно улыбаясь, погрозил мировой пальцем.

— Имею разрешение вице-губернатора.

— Предъявите.

Двинской нехотя подал документ.

— А что говорит этот документ? — и мировой протянул Двинскому лист плотной бумаги.

Это было распоряжение губернатора — отобрать у Двинского разрешение на объезд побережья Белого моря.

— Смею надеяться, что теперь вы будете паинькой сидеть на месте?

Тощее, словно иссохшее, рябоватое лицо мирового светилось торжеством. Двинской направился к дверям.

— Я не кончил! — задержал его мировой. — Кто дал вам право…

— Когда мировой судья начинает лепетать детские слова, вроде «паиньки», мне ясно, что его официальный разговор со мною окончен, а панибратство с ним мне не к лицу!

И, не дожидаясь ответа, мельком взглянув на озадаченного чиновника, Двинской вышел на улицу.

Итак, теперь приходилось быть «паинькой» и безвыездно сидеть в Посаде. Губернатор находился в приятельских отношениях с Александром Ивановичем. Изъятие разрешения он сделал, скорее всего, по прямому желанию скупщика.

Двинской направился в музей. Он надеялся, что по письмам и по характеру поручений поймет — знает ли Александр Иванович, что губернатор лишил его права выезда. На столе лежало два перевода — на 6 и 8 рублей 25 копеек — из редакций газет, но не было ни одного письма от мецената.

— Зловещий симптом, — пробормотал Двинской.

Не хотелось сидеть в холодной, полмесяца не топленной комнате. Хозяйка с недовольным видом стала растапливать печь, а Двинской отправился на почту получать деньги по переводам.

— Куда мои письма делись? — спросил он у начальника почты. — Мне известно, что одно письмо было направлено, а его нет!

Почтовый чиновник скосил глаза:

— Раз мы не доставили, значит, не было.

Возвращаясь в музей, Двинской встретил почтальонку,

радостно заулыбавшуюся ему.

— Куда мои письма дела?

— Почтовик все ваши письма задерживает и куда-то направляет, — зашептала девушка. — Пригрозил, проклятый, если скажу вам, сослать меня за раскрытие служебной тайны на каторгу… Вот поганец какой!

«Круто взялись!» — подумал Александр Александрович, машинально шагая не в сторону музея, а домой.

Наступила та весенняя пора, про которую говорят: «ни пройти, ни проехать». Ни один хозяин теперь не рисковал гнать коня. Нерадостно было и пешеходу пробираться по разбитому пути. Кто мог, тот не выходил за околицу своего селения. Лишь охотники спозаранку отправлялись на лыжах гнать лося, да горемычные почтальоны, с трудом передвигая закоченевшие в ледяной воде ноги, кое-как брели от селения к селению.

Первое мая 1912 года было по-весеннему ярким и солнечным. В этот день почта порадовала сумчан. На санках, которые волочил вместо лошади почтальон, лежали четыре сумки из черной, пахнущей дегтем кожи.

Во всех полученных Двинским газетах за 12 апреля был помещен подробный отчет о вечернем заседании Государственной думы. Министр внутренних дел давал разъяснение, по запросу эсдеков, о применении 4 апреля огнестрельного оружия на Ленских золотых приисках, что «вызвало смерть 163 лиц». Оправдывая действия полиции, министр Макаров заявил: «Так было и так будет впредь!» После справочного доклада министра торговли начались прения. Депутат рабочей группы выразил министру внутренних дел благодарность за произнесенную речь, которая являлась, по словам депутата, лучшей прокламацией, поскольку сам министр заявил, что рабочий класс расстреливался и будет расстреливаться, пока существует политический строй во главе с нынешним правительством.

В газетах от 17 апреля сообщалось, что 15 апреля семь тысяч студентов и рабочих собрались у сквера Казанского собора на демонстрацию в связи с событиями на Ленских приисках. Арестовано 123 человека. Того же числа наложен арест на рабочую газету «Звезда», а редактор привлечен к судебной ответственности. Даже в этих предельно скупых строчках Двинской чувствовал, что в Питере забурлила жизнь.

В газетах от 18 апреля публиковалась речь вождя черносотенцев Маркова второго. Этот ярый защитник царизма с трибуны думы заявил, что «Биржевики и крупные капиталисты являются истинными виновниками ленской катастрофы». Значит, монархисты испугались взрыва народного возмущения и стараются свалить всю вину на капиталистов, пытаясь обелить этим царский строй.

Двинской взволнованно курил трубку за трубкой. Его охватила уверенность, что ленский расстрел рабочих явится толчком к развертыванию больших, скорее всего — очень больших событий. Захватив все газеты, он торопливо вышел на улицу и остановился на крыльце.

Дул мягкий влажный ветерок, и по-особому резко чернел горизонт, означая наступление оттепели. Двинской прислушался: в большом селе не раздавалось ни звука. Рыбаки давно были на Мурмане, женщины и ребятишки уже спали. Кое-кто из служащих, конечно, бодрствовал, но Двинскому идти было не к кому.

В селе жили два учителя, присланные на место арестованных в девятьсот девятом году. Младшим учителем числилась богомольная старая дева, организатор церковного хора из школьников. Попробовал Двинской как-то поговорить с ней, но она сразу же убежала, а через полчаса пожаловала к нему ее мамаша и пригрозила, что на него будет написана жалоба губернатору. Еще более не подходящим для политических разговоров был заведующий школой. Правда, он сам не раз заходил к теще Двинского. Из задаваемых учителем вопросов Александр Александрович понял, что охранка прислала его выискивать корешки разгромленной организации. У Двинского не было сомнения, что почтовый чиновник также был из числа этой продажной своры. Правда, в селе жил врач, но это был странный, чем-то запуганный обыватель, «принципиально ни с кем не говорящий о политике», как он к месту и не к месту заявлял каждому при знакомстве. Был и фельдшер, подобно сорокскому собрату, горький пропойца. С ним можно было говорить только о выпивке и картах.

Как хотелось сейчас увидеть Тулякова! «Загнали беднягу за десятки болот, — думал Двинской, охваченный сожалением. — Как бы переслать ему эти газеты?» Но сейчас дороги в карельские селения уже не было.

Двинской направился к Дуровым. По старой памяти в их доме устраивались сходки. Старуха уже давно страдала глухотой, зато старик был большим любителем бесед. Он никому не мешал и лишь изредка просил: «Ребятки, говорите понятнее! Право слово, не разберу — что к чему?

Дуровы не спали. Сын прилаживал к каблуку железную подковку, отец точил шило.

— Ну, большие дела! — проговорил Двинской, входя в избу. — Надо созвать людей.

— Я с охотой! — весело ответил старик, радуясь, что ему нашлось бойкое дело — обежать село.

Вскоре в избу один за другим пришли четверо.

«Была бы зима, — с досадой подумал Двинской, — вдвое больше бы собралось народа!»

— Вся команда в сборе! — вспоминая солдатчину, вытянулся во фронт старик.

Карту полушарий повесили на два уже давно для этой цели прибитых гвоздика. Занавесили старыми парусами четыре окошка, зажгли лампу и заперли двери. Двинской показал, где находится река Лена, и рассказал все, что ему было известно о Ленских золотых приисках.

Затем, понизив голос, Двинской начал читать газетные статьи о расстреле. Его слушали с напряженным вниманием, не перебивая, и когда старик внезапно произнес дребезжащим голоском: «Ребятушки, да как бы попонятнее…» — на него зашикали.

Когда Двинской кончил читать, молодой Дуров в досаде сплюнул.

— Вот бы «Звезду» достать! Там-то все, как на ладошке, поди, разъяснено… Не зря заарестовали газету…

Но эта газета по почте до Сумского Посада не доходила, а ее разрозненные номера привозились лишь теми, кому удавалось съездить в Питер.

— А крепко рабочий депутат сказал. Прочти-ка еще раз, Александрыч!

— «…свидетельствует о солидарности всего рабочего класса с ленскими рабочими и заверяет, что расстрел ленских рабочих послужит известным толчком к организации рабочего класса».

— А министр сказал о расстреле лихо: «Так было и так будет впредь!»

— Не зря кто-то из депутатов говорил, что 75 процентов акций находится в руках англичан, — произнес один из слушателей. — Говорят, они в японскую войну и нам, и японцам снаряды доставляли. Не ихним ли снарядом мне ногу срезало и жизнь навсегда исковеркало?

Наступило молчание. Вдруг послышался сильный стук в дверь.

— Чего, черти, заперлись! — раздался с крыльца голос урядника. — От добрых дел, чай, не запираются!

Вмиг потушили лампу и сорвали парусины с окон.

— Носит тебя лешак по ночам, — отпирая дверь, орал старый Дуров, чтобы заглушить шаги тех, кто уходил в хлев. — Покоя от тебя мирным людям нет…

— А мне покой есть? Мировой, как собаку, гоняет. Не уходит, дьявол, домой и меня держит, ровно на привязи! Чего накурено? — грозно спросил урядник, войдя в избу и оглядываясь по сторонам.

— Уж прости, Христа ради, что позабыл от тебя дозволение взять в своей избе покурить, — старик язвительно развел руками, — в следующий раз, крест святой, спросим…

— А чего карта висит?

— А чего б ей не висеть? — вмешался в перебранку младший Дуров. — Не твой ли натрет, ваше благородие, велишь повесить? Вот тут вывесим царской, а рядышком — твой!

Пока они переругивались, участники кружка благополучно вышли из хлева во двор.

«Выслеживает мировой», — думал Двинской, проходя мимо ярко освещенных окон канцелярии. Самого мирового не было видно. Его скрывал простенок, но по облачку табачного дыма Двинской догадался, что тот сидит в канцелярии.

С последней почтой, кроме объемистой пачки газет, мировым судьей был получен конверт с надписью «Строго секретно», на обороте конверта краснела сургучная печать. Бумага имела в верхнем конце крупный заголовок: «Совершенно конфиденциально». Она очень обрадовала одуревшего от безделья чиновника. По официальной обязанности ему полагалось «опекать» крестьян. Но те, кто судится, делит отцовское наследство или, на худой конец, в пьянке дерется, ежегодно бывали в полугодовой отлучке на мурманских промыслах… Прибывший в этот день из Архангельска пакет губернского жандармского управления давал толчок для деятельности. Перечитывая предписание, мировой не раз поблагодарил «историка политической ссылки», который объезжал политических ссыльных не только ради сбора материалов для своей книги. Проезд и другие его расходы оплачивала одна инстанция, которой «историк» аккуратно представлял обстоятельную секретную информацию. Увеличивалась в объеме не только рукопись о политических ссыльных Севера, скапливались материалы и в Архангельском жандармском управлении.

Страницы ( 1 из 7 ): 1 234567Следующая »

Добавить комментарий

Обязательные поля помечены *

Укажите своё имя

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте, как обрабатываются ваши данные комментариев.